Лесков и в византийских легендах держится "перстного и земного". Правда, старец-молчальник Фермуфий ("Аскалонский злодей") призывает обратить взоры к небу ("Храни чистоту! Вверх гляди, вверх!"), укрепляя Тению в намерении остаться верной супружескому долгу, а не "разлиться ручьем" ради блага близких, как ей советуют все. Но как-то холодно звучат монологи благочестивой язычницы, и, напротив, с подлинным вдохновением, броско обрисованы общедоступные красавицы "труппы" Сергия, исполняющие сладострастные танцы с "исканием осы, залетевшей в одежду", Иродова темница, ритуальное грехопадение "в честь Диониса и богини Изиды". В "Аскалонском злодее", "Горе" проложиый рассказ перерастает в историческую повесть и роман.

Судя по обзору "Легендарные характеры", Лесков задумал создать несколько томов византийских легенд и повестей. Осуществил замысел писатель лишь частично. Как бы далеко ни уходил Лесков в новых переложениях притч от источника, сам по себе жанр проложных сказаний все-таки сковывал его творческие возможности. Лескова неодолимо притягивала современность, животрепещущие, "проклятые" русские вопросы, на которые он испытывал потребность откликнуться прямо и не в "историческом роде". В 1890-е годы "розыск" праведников явно отошел на задний план в творчестве писателя. "Мои последние произведения о русском обществе, — передает слова Лескова Фаресов, — весьма жестоки. "Загон", "Зимний день", "Дама и фефела" . эти вещи не нравятся публике . Да я и не хочу нравиться . Пусть она хоть давится моими рассказами, да читает .Я хочу бичевать ее и мучить. Роман становится обвинительным актом над жизнью".

Похвальное слово Толстого, духовным общением с которым Лесков необыкновенно дорожил, о желчном и "потрясовательном" "Загоне", весьма обрадовало писателя. К Толстому Лесков испытывал благоговейное чувство как к гениальному художнику и "учителю жизни", которого он ставил в один ряд с величайшими умами человечества. Многие произведения писателя, в том числе "Фигура", "Пустоплясы", византийские сказания, отмечены несомненным и сильным влиянием Толстого, хотя его строгая, аскетическая проповедь, не говоря уже о чудачествах "толстовцев", вызывала сопротивление и "ропот" Лескова. Толстой прекрасно сознавал, что в полном смысле Лесков не был его учеником и последователем. Впрочем, очень понятные и немалые разногласия не повлияли на интенсивные, плодотворные личные и творческие связи великих современников. Высоко были оценены Толстым "На краю света", "Томление духа", "Прекрасная Аза". Но больше всего он любил рассказ "Под рождество обидели": включил, переработав и переименовав ("Воров сын") в "Круг чтения", часто читал вслух близким и детям, вспомнил, создавая судебные главы романа "Воскресение".

Толстому принадлежат и пророческие слова: "Лесков — писатель будущего, его жизнь в литературе глубоко поучительна". Подлинное значение литературной деятельности Лескова открывалось, действительно, медленно и постепенно. Большую роль в открытии Лескова-художника сыграл Горький. "Он прекрасно чувствовал то неуловимое, что называется "душою народа"",— писал, Горький, выделяя в творчестве писателя именно рассказы и легенды о праведниках, в которых Лесков "как бы поставил целью себе ободрить, воодушевить Русь, измученную рабством".

Лесков однажды мудро сказал: "Искусство должно и даже обязано сберечь сколь возможно все черты народной красоты". Этому высшему завету Лесков оставался верен всегда, сохранив для потомков память о замечательных русских людях, душевную красоту которых он "прекрасно чувствовал" и "великолепно изображал".