Реальное и ирреальное в мистических новеллах Л. Петрушевской
Страница 1
Информация о литературе » Антиномия ада и рая в творчестве Л. Петрушевской » Реальное и ирреальное в мистических новеллах Л. Петрушевской

Так что же представляет из себя этот «трансмарш», каким способом и в результате чего герои попадают из одного мира в другой? Это и предстоит выяснить нам в этой главе.

«Где я была?» – вопрос героини одноименного рассказа утратил свою вопросительную интонацию уже в его заглавии. А вынесенный на обложку в качестве названия всей книги, он превращает сборник в повествование о некоем путешествии, совершенном прежде. «Где я была. Рассказы из иной реальности». Своего рода творческий отчет о поездке. Книга Милые кости, Like Book

Первый цикл рассказов «В доме кто-то есть» можно назвать своеобразным преддверием иной реальности, вступлением к теме. Уже здесь реальное и ирреальное постепенно перемешиваются, проникают друг в друга, нарушается привычный ход вещей. Но никаких объяснений таинственным событиям герои не ищут, странное, запредельное их не поражает – даже если бродит по участкам садоводческого товарищества «Лабиринт» Блок, или если герой очнулся после смерти в Америке в облике эмигранта Гриши («Новая душа»), даже разговор Юли с умершей бабой Аней выглядит вполне естественным и будничным («Где я была»)…

Поэтому нет ничего удивительного, что герои перемещаются в этих взаимоисключающих пространствах абсолютно свободно, не отдавая себе отчета в том, какие именно границы пересекают. Они чаще всего даже не замечают, что умерли – или что уже продолжают жить. Они словно проходят сквозь перегородки и стены бытия (неслучайна контаминация «сквозь нее можно пройти как сквозь стену – нелепица, которая всем понятна» («Стена») [25, с. 133–134]). Она потому и понятна, что хождение сквозь стены в этом мире – обычное дело!

Катастрофы здесь происходят не от соприкосновения со страшными тайнами мироздания (тут они настолько обыденны, что их не замечают), а будто от малейшего касания друг друга, словно для каждого «Я» все другие сотворены из некой «антиматерии».

Иллюзорные границы бытия – все в прорехах. Поэтому смерть существует только для того, кто наблюдает со стороны. Сам же умирающий просто попадает в «сады других возможностей», то есть в иную реальность, которая не сразу и не слишком резко начинает отличаться от прежней. Можно предположить, что само умирание здесь – только постепенное расподобление, но оно настолько медленное, что границы между жизнью и смертью растушевываются до полного исчезновения.

Поэтому и переход может произойти где и когда угодно. Вариантов множество: это путешествия, сны, перепрыгивания, перелезания через стену, спуски и подъемы. Даже просто пребывание за столом или в машине, к примеру; или человек якобы просто переселяется в «мраморные апартаменты со странными соседями» [27, c. 124], как это происходит в рассказе «Бог Посейдон». Способы движения человека в иное измерение его жизни представляются писательницей с почти энциклопедической широтой. Это и суицид (удушение и отравление в «Черном пальто»), и наезд транспортного средства («Мистика», «Где я была»), и утопление («Бог Посейдон»), и болезненные галлюцинации («Новый Гулливер»), и фобии, безумие («В доме кто-то есть»), и наркотический бред («Глюк»). Бесконечное разнообразие сюжетов смерти Петрушевская, по-видимому, связывает с тем, что все мы и каждый в отдельности ежеминутно пребываем, не сознавая этого, на опасной грани возможного путешествия в иную реальность.

Из одного царства в другое попадают так же, как в другие города и страны. Туда ходят поезда («Лабиринт») и катера («Бог Посейдон»), летают самолеты («Два царства»), едут грузовики («Черное пальто»), отправляются автобусы («Дом с фонтаном»). Это так же естественно для современных людей, как для древнего грека было естественным в положенный срок в челне под черным парусом отправляться «за мыс туманный Меганом».

Следствием такого объединения двух якобы параллельных миров является то, что, когда герой попадает в метареальность, иной раз тяжело сказать, что же именно под этой метареальностью скрывается. Рай и ад настолько часто бывают похожи друг на друга, насколько часто они бывают друг другу противопоставлены.

Надо сказать, что и Парадиз, и Инферно у героев Петрушевской устроены по законам их страны и их времени.

Рай выглядит «как на картинке в модном журнале «Арт декорасьон», рай – это где «хорошо питаются», «где не требуется денег» [27, c. 124–125] («Бог Посейдон»), где «в магазинах имеется все, о чем можно было мечтать», «бурлящая, подлинная жизнь иностранного города», «рестораны, снова магазины», «холодильник пополняется регулярно» [27, c. 137–143] («Два царства»), где «в доме <…> везде розовая мебель как в кукольном» [27, c. 37] («Глюк»). Также рай у Л. Петрушевской является одним из «садов других возможностей» в прямом значении слова «сад». В раю «на изумрудной лужайке <…> бил такой же высоченный, как дом, фонтан», «стоял долгий летний закат» [27, c. 86] («Дом с фонтаном»). Последний вариант напоминает рай из «Возможности мениппеи…», о котором мы говорили выше. И хотя в большинстве своем проза Петрушевской мрачна, как беззвездная ночь, есть у нее единственный в своем роде рассказ «Два царства», полный дивного света. Героиня рассказа Лина умирает в больнице от рака или от какой-то неопознанной болезни (в прозе Петрушевской редки конкретные диагнозы). Боль укрощают только наркотики, и тогда физические страдания уступают отчаянным терзаниям о ребенке, остающемся сиротой, и старухе-матери. А потом обрываются мысли, тревоги, жар, и она оказывается в безмятежном краю, где царит уютная, нежная прохлада и сами собой решаются вопросы, где жить, что есть, во что одеваться. Лина только волнуется о ребенке и матери и все надеется как-то связаться с ними, переправить их в удивительную страну. Но она сама только в преддверии рая; рай утратил бы свое назначение, если и там человеческие души хранили бы память о прежнем, земном существовании. И скоро, разомкнув вереницу светлых, бесплотных образов, она вливается в их непрерывное ликующее вращение, теряя воспоминания о сыне и матери – навсегда. Здесь за маской волшебного и непонятного мы видим новейший вариант попадания в рай – «выйти замуж за границу». Провести отчетливую грань между земным и метафизическим планами рассказа «Два царства» практически невозможно: где истина и в чем она – в том, что свершилось невероятное и за пять минут до смерти был заключен сказочно выгодный брак и бородатый Вася женился на больной Лине и увез ее за границу лечить, или же в том, что Лина умерла и попала в рай? Наложение планов здесь происходит по принципу контаминации: сюжеты, «реальный» и «метафизический», «смешались, как часто смешиваются в разговорной речи два понятия, образуя нелепицы, которые, однако, всем понятны» [25, c. 133–134] («Стена»). Это обычный путь образования «понятности» в рассказах Петрушевской.

Страницы: 1 2 3


Волшебные сказки
9. ИВАН СУЧЕНКО И БЕЛЫЙ ПОЛЯНИН Начинается сказка от Сивки, от Бурки, от вещей Каурки. На море, на океане, на острове на Буяне стоит бык печеный, возле него лук толченый. И шли три молодца, зашли да позавтракали, а дальше идут – похваляются, сами собой забавляются: «Были мы, братцы, у такого-то места, наедались пуще, чем деревенская ба ...

Героические страницы русской истории
Встаньте, государи, в злат стремень За обиду в этот черный день, За Русскую землю… “Слово о полку Игореве”. О героических страницах русской истории мы узнали из уроков истории и литературы. Что было, кто своими жизнями писал героическое прошлое нашей страны, мы узнаём из книг, как сказал Владимир Высоцкий: Если, путь прорубая отцо ...

Дмитрий Сергеевич Мережковский
Мережковский утверждал, что: «…три главных элемента нового искусства – мистическое содержание, символы и расширение художественной впечатлительности». Индивидуальное, личное переживание, по мнению Мережковского, только тогда ценно, когда оно дополнено не просто привычкой или самой острой плотской страстью, а чувством единения двоих в лю ...