Реальное и ирреальное в мистических новеллах Л. Петрушевской
Страница 1
Информация о литературе » Антиномия ада и рая в творчестве Л. Петрушевской » Реальное и ирреальное в мистических новеллах Л. Петрушевской

Так что же представляет из себя этот «трансмарш», каким способом и в результате чего герои попадают из одного мира в другой? Это и предстоит выяснить нам в этой главе.

«Где я была?» – вопрос героини одноименного рассказа утратил свою вопросительную интонацию уже в его заглавии. А вынесенный на обложку в качестве названия всей книги, он превращает сборник в повествование о некоем путешествии, совершенном прежде. «Где я была. Рассказы из иной реальности». Своего рода творческий отчет о поездке. www.safepsychology.ru

Первый цикл рассказов «В доме кто-то есть» можно назвать своеобразным преддверием иной реальности, вступлением к теме. Уже здесь реальное и ирреальное постепенно перемешиваются, проникают друг в друга, нарушается привычный ход вещей. Но никаких объяснений таинственным событиям герои не ищут, странное, запредельное их не поражает – даже если бродит по участкам садоводческого товарищества «Лабиринт» Блок, или если герой очнулся после смерти в Америке в облике эмигранта Гриши («Новая душа»), даже разговор Юли с умершей бабой Аней выглядит вполне естественным и будничным («Где я была»)…

Поэтому нет ничего удивительного, что герои перемещаются в этих взаимоисключающих пространствах абсолютно свободно, не отдавая себе отчета в том, какие именно границы пересекают. Они чаще всего даже не замечают, что умерли – или что уже продолжают жить. Они словно проходят сквозь перегородки и стены бытия (неслучайна контаминация «сквозь нее можно пройти как сквозь стену – нелепица, которая всем понятна» («Стена») [25, с. 133–134]). Она потому и понятна, что хождение сквозь стены в этом мире – обычное дело!

Катастрофы здесь происходят не от соприкосновения со страшными тайнами мироздания (тут они настолько обыденны, что их не замечают), а будто от малейшего касания друг друга, словно для каждого «Я» все другие сотворены из некой «антиматерии».

Иллюзорные границы бытия – все в прорехах. Поэтому смерть существует только для того, кто наблюдает со стороны. Сам же умирающий просто попадает в «сады других возможностей», то есть в иную реальность, которая не сразу и не слишком резко начинает отличаться от прежней. Можно предположить, что само умирание здесь – только постепенное расподобление, но оно настолько медленное, что границы между жизнью и смертью растушевываются до полного исчезновения.

Поэтому и переход может произойти где и когда угодно. Вариантов множество: это путешествия, сны, перепрыгивания, перелезания через стену, спуски и подъемы. Даже просто пребывание за столом или в машине, к примеру; или человек якобы просто переселяется в «мраморные апартаменты со странными соседями» [27, c. 124], как это происходит в рассказе «Бог Посейдон». Способы движения человека в иное измерение его жизни представляются писательницей с почти энциклопедической широтой. Это и суицид (удушение и отравление в «Черном пальто»), и наезд транспортного средства («Мистика», «Где я была»), и утопление («Бог Посейдон»), и болезненные галлюцинации («Новый Гулливер»), и фобии, безумие («В доме кто-то есть»), и наркотический бред («Глюк»). Бесконечное разнообразие сюжетов смерти Петрушевская, по-видимому, связывает с тем, что все мы и каждый в отдельности ежеминутно пребываем, не сознавая этого, на опасной грани возможного путешествия в иную реальность.

Из одного царства в другое попадают так же, как в другие города и страны. Туда ходят поезда («Лабиринт») и катера («Бог Посейдон»), летают самолеты («Два царства»), едут грузовики («Черное пальто»), отправляются автобусы («Дом с фонтаном»). Это так же естественно для современных людей, как для древнего грека было естественным в положенный срок в челне под черным парусом отправляться «за мыс туманный Меганом».

Следствием такого объединения двух якобы параллельных миров является то, что, когда герой попадает в метареальность, иной раз тяжело сказать, что же именно под этой метареальностью скрывается. Рай и ад настолько часто бывают похожи друг на друга, насколько часто они бывают друг другу противопоставлены.

Надо сказать, что и Парадиз, и Инферно у героев Петрушевской устроены по законам их страны и их времени.

Рай выглядит «как на картинке в модном журнале «Арт декорасьон», рай – это где «хорошо питаются», «где не требуется денег» [27, c. 124–125] («Бог Посейдон»), где «в магазинах имеется все, о чем можно было мечтать», «бурлящая, подлинная жизнь иностранного города», «рестораны, снова магазины», «холодильник пополняется регулярно» [27, c. 137–143] («Два царства»), где «в доме <…> везде розовая мебель как в кукольном» [27, c. 37] («Глюк»). Также рай у Л. Петрушевской является одним из «садов других возможностей» в прямом значении слова «сад». В раю «на изумрудной лужайке <…> бил такой же высоченный, как дом, фонтан», «стоял долгий летний закат» [27, c. 86] («Дом с фонтаном»). Последний вариант напоминает рай из «Возможности мениппеи…», о котором мы говорили выше. И хотя в большинстве своем проза Петрушевской мрачна, как беззвездная ночь, есть у нее единственный в своем роде рассказ «Два царства», полный дивного света. Героиня рассказа Лина умирает в больнице от рака или от какой-то неопознанной болезни (в прозе Петрушевской редки конкретные диагнозы). Боль укрощают только наркотики, и тогда физические страдания уступают отчаянным терзаниям о ребенке, остающемся сиротой, и старухе-матери. А потом обрываются мысли, тревоги, жар, и она оказывается в безмятежном краю, где царит уютная, нежная прохлада и сами собой решаются вопросы, где жить, что есть, во что одеваться. Лина только волнуется о ребенке и матери и все надеется как-то связаться с ними, переправить их в удивительную страну. Но она сама только в преддверии рая; рай утратил бы свое назначение, если и там человеческие души хранили бы память о прежнем, земном существовании. И скоро, разомкнув вереницу светлых, бесплотных образов, она вливается в их непрерывное ликующее вращение, теряя воспоминания о сыне и матери – навсегда. Здесь за маской волшебного и непонятного мы видим новейший вариант попадания в рай – «выйти замуж за границу». Провести отчетливую грань между земным и метафизическим планами рассказа «Два царства» практически невозможно: где истина и в чем она – в том, что свершилось невероятное и за пять минут до смерти был заключен сказочно выгодный брак и бородатый Вася женился на больной Лине и увез ее за границу лечить, или же в том, что Лина умерла и попала в рай? Наложение планов здесь происходит по принципу контаминации: сюжеты, «реальный» и «метафизический», «смешались, как часто смешиваются в разговорной речи два понятия, образуя нелепицы, которые, однако, всем понятны» [25, c. 133–134] («Стена»). Это обычный путь образования «понятности» в рассказах Петрушевской.

Страницы: 1 2 3


Образ матери-женщины в современной литературе
« О мать моя, подвигнут я тобою, во мне спасла живую душу ты». У каждого из нас есть самый дорогой и близкий человек – это мать. Она дала нам жизнь, подарила счастливое детство. Её доброта и забота согревают нас и в грустные минуты. Несомненно, все свои тайны, сокровенные мечты мы доверяем маме, с ней советуемся. Она наш лучший друг, ...

Легенды
5. О ПРОИСХОЖДЕНИИ РЫБЫ КАМБАЛЫ Когда архангел Гавриил возвестил Пресвятой Деве, что от нее родится божественный Искупитель, она сказала, что готова поверить истине его слов, если рыба, одна сторона которой уже была съедена, снова оживет. И в ту же минуту рыба ожила и была пущена в воду. Это однобокая камбала. Зоогоническая легенда. В ...

Опыт анализа стихотворения Н. Рубцова с точки зрения есенинских традиций.
Одним из наиболее ярких стихотворений Н. Рубцова – стихотворение “Звезда полей” (1964): Звезда полей во мгле заледенелой, Остановившись смотрит в полынью. Уж на часах двенадцать прозвенело, И сон окутал родину мою… Звезда полей! В минуты потрясений Я вспоминал, как тихо за холмом Она горит над золотом осенним, Она горит над зимн ...